Телефон доверия 8 800 7000 600

Отрубивший руки бывшей жене Грачёв получил 14 лет колонии

Дмитрия Грачёва, отрубившего руки бывшей супруге Маргарите Грачевой признали виновным. Ему назначено наказание в виде 14 лет лишения свободы. Такое решение вынес Серпуховский городской суд.

«Признать Грачёва виновным и назначить наказание в виде 14 лет строгого режима», — говорится в приговоре суда.

Суд счел смягчающими обстоятельствами явку с повинной, признание вины, извинения и активную помощь следствию. Ранее прокурор просила назначить Грачёву 17 лет.

Сам подсудимый сознался только в умышленном причинении вреда. Мужчина также обвинялся в угрозе убийством и двух эпизодах похищения.

Грачев должен будет выплатить компенсацию в 2 миллиона 35 тысяч рублей. Бывшая супруга Маргарита требовала взыскать с него 8,2 миллионов рублей компенсации.

Маргарита Грачева присутствовала на суде. Ее сопровождали родственники и адвокаты. Она назвала приговор недостаточно суровым.

По данным следователей, в декабре 2017 года мужчина насильно увёз жену в лес, связал руки жгутами и не менее 10 раз ударил топором по запястьям и кистям. В тот же день Грачев написал явку с повинной в одном из отделов полиции.

Ремнем по попе: чем опасны телесные наказания детей

Телесные наказания наносят вред физическому здоровью и психике ребенка, плохо влияют на его успеваемость в школе и общение со сверстниками, однако большинство родителей по всему миру продолжают их применять.

Читать дальше

«Пытался вытащить за ноги на балкон, угрожал убийством». Истории россиянок, пострадавших от домашнего насилия в Англии.

Насилию.нет продолжает серию публикаций о россиянках, которые столкнулись с домашним насилием за границей, и захотели поделиться своими историями.

Иллюстрация: Андрей Покровский

Екатерина, 43 года

Я вышла замуж за Даниэля (имя изменено по просьбе героини) в 2011 году. На тот момент у меня уже был ребенок от первого брака. Мы жили в Томске, супруг планировал переехать к нам, но внезапно у него случился сердечный приступ. Тогда мне пришлось бросить работу и переехать в Лондон, чтобы ухаживать за ним: после операции Даниэль нуждался в длительной реабилитации.

Муж поправился, мы остались жить в Лондоне. Постепенно он стал изолировать меня от внешнего мира и делал это хитро. Говорил: «Раз у меня нет друзей, то и у тебя их не должно быть». Или якобы проявлял заботу: «Ну зачем тебе работать? У нас же и так достаточно денег». Каждый день в нашей семье появлялись новые бытовые правила: какую мне стоит носить прическу, как должен одеваться мой ребенок, в какую сторону должна смотреть ручка кружки.

Вскоре я забеременела, но Даниэль этому не был рад. Так мы в первый раз с сыном вернулись в Томск. Но не успели мы прилететь, как муж изменил свое мнение и поросил меня прилететь в Лондон. Я согласилась, понадеялась, что ребенок все изменит.

После рождения сына ситуация только обострилась. Муж уже открыто говорил мне: «Если тебе что-то не нравится, можешь возвращаться в Россию, но сын останется со мной».

Ситуация казалась тупиковой: вывезти младшего ребенка из Великобритании на срок более месяца я не могла, несмотря на то, что у него есть не только британское, но и российское гражданство.

Я старалась вести себя тихо и не давать повода для ссор и конфликтов, но они всегда находились: то туфли не там стоят, то тарелки не так помыты, то ребенок на него неправильно посмотрел.

Довольно быстро ругань переросла в рукоприкладство: он стал бить моего 13-летнего сына. Меня Даниэль пытался убедить, что я сумасшедшая. Все это продолжалось на протяжении четырех лет. Британских законов я не знала, подключать третьих лиц к проблеме было страшно. Да и как доказать, что происходит внутри семьи? Я стала при возможности записывать на диктофон скандалы и разговоры.

Вскоре я снова забеременела. Радость быстро сменилась осознанием, что появление ребенка только усугубит ситуацию. Я сказала Даниэлю, что сделаю аборт. Он накинулся на меня с кулаками, после чего вызвал психиатрическую бригаду и полицейских. Я выскочила на улицу, чтобы дети не видели, как он меня бьет.

В итоге, стояла и ждала приезда полиции на холоде (тогда был декабрь), беременная, без телефона, в одной пижаме. Полиция ничего не предприняла. Офицеры только отметили в отчете, что высок риск домашнего насилия, психиатрическую бригаду ко мне не подпустили.

Мне удалось добраться с детьми до консульского отдела российского посольства в Великобритании. Через день мы были уже в Томске.

Позже за нами прилетел Даниэль, мы пытались решить вопрос дальнейшего сосуществования, но разговор не складывался, он хотел увезти ребенка на время, я отказывалась.

Все закончилось избиением: на глазах у младшего сына он начал меня жестоко бить, пытался вытащить меня за ноги на балкон 17-этажного дома, угрожал убийством. Я кричала и просила о помощи, но никто меня не услышал. Только крик ребенка заставил его отвлечься, я смогла вырваться и убежать. Он вызвал полицию и оперативно написал заявление, что я избила ребенка.

Полицейские адекватно оценили ситуацию, приняли без проволочек мое заявление, дали направление на судебно-медицинское освидетельствование, чтобы зафиксировать синяки и ушибы. Через два дня Даниэль без проблем уехал из России. Административное дело по статье «Побои» подвисло, потому что Даниэля никак не могли допросить, хотя он в течении года, используя деловую визу, еще семь раз посещал Россию и даже присутствовал на заседании суда.

После я случайно узнала, что в Великобритании есть служба помощи жертвам домашнего насилия National domestic violence helpline. Будучи в России я позвонила им, рассказала свою историю. С этого звонка и началось мое знакомство с британской системой защиты жертв.

К делу подключилась также правозащитная организация Women’s Aid. Мне подробно объяснили, на что я могу рассчитывать, параллельно британские адвокаты занялись нашим разводом в Лондоне. Суд выдал мне охранный ордер: документ, который запрещает Даниэлю и третьим лицам, которые могут действовать от его имени, приближаться к месту моего жительства.

Министерство внутренних дел Великобритании, рассмотрев документы из российской и британской полиции, а также ходатайство правозащитной организации, выдало мне вид на жительство как жертве домашнего насилия.

В Великобритании помимо юридической помощи оказывают и психологическую. Мне объяснили, что я не виновата в произошедшем. Что все черты абьюзера с самого начала присутствовали в поведении бывшего супруга, но не зная тогда об этом, я не могла выявить реальную проблему и адекватно отреагировать на происходящие события.

Не нужно было спасать семью, не нужно было пытаться искать компромиссы с ним, не нужно было даже пытаться возобновлять отношения. Нужно было сразу бежать, и как можно дальше, разорвав все отношения с этим человеком.

«Избили, а потом уволили». Капитан ФСИН из Челябинска заявила об избиении начальством на работе

Начальник караула исправительной колони № 5 ГУФСИН по Челябинской области Екатерина Шакурова заявила об избиении двумя руководителями.

Читать дальше

Бьет, значит любит: тоже традиция?

Репатриантки с Кавказа, горские еврейки, — одна из самых страдающих от домашнего насилия групп женщин в Израиле. Соцслужбы даже нанимают отдельных сотрудников для работы с ними.

По оценкам «Центра мира в семье» и данным, полученным из национальных общин, каждая вторая израильтянка, родившаяся на Кавказе, подвергается побоям, угрозам, преследованию или экономической эксплуатации (а то и всему сразу) со стороны мужа или сожителя. Большинство жертв хранит молчание о случившемся.

Регина с сыном

Регина живет на юге страны. Она родом из Кабардино-Балкарии. Пережитое вспоминает со слезами.

История Регины:

«По нашему обычаю, пока девушка не согласилась на брак, парень не может быть гостем в ее доме. Так ухажер уговорил меня сдаться и через три месяца после знакомства мы поженились. Очень скоро я забеременела. В день свадьбы муж в стельку напился, через неделю первый раз избил. Я не могла вернуться домой. В глазах соседей это означало бы, что я вышла замуж не девственницей. Страх осуждения пересилил. Если я опозорюсь, кто возьмет замуж младшую сестру? Муж убеждал: рожай, это нас помирит. Я бросила аспирантуру и работу, перечеркнула все перспективы. Мы уехали жить в Израиль.

Насилие нарастало. Он оказался еще и наркоманом.

В дни, когда случался скандал, я чувствовала его настрой от порога. Он бил меня на глазах малыша. Я жила в страхе. Содержала его, себя и сына. Муж покупал лишь дорогой алкоголь и сигареты. Изменял.

Потом у меня нашли онкологию. Две операции. Муж издевался, говорил, что я подцепила рак, изменяя ему. Говорил, что я скоро умру, пугал отъемом ребенка, фотографировал неубранные комнаты и хранил фото, а после развода предъявил опеке и суду — якобы я неряха.

Я по прежнему терпела, но однажды он сломал мне челюсть при ребенке. В полицию я не обратилась — он грозился покончить собой, а я верила. Мы развелись.

Спустя два года у меня появились отношения. Бывший выследил. Пытался ломать дверь, угрожал ножом. Похитил ребенка. Потом оправдывался, что ему „нужен сын“, а за девочку он бы не боролся.

В тот момент все, что меня держало раньше — сплетни, позор, традиции — все исчезло. Я пошла в полицию и сына вернули. Нас отвезли убежище. Бывший муж получил условный срок. А знакомым рассказывал, что отправил меня „лечиться от проституции“ и пытался свататься к другим девушкам.

Что сказать? Я отдала ему десять лет, пять в браке по „необходимости“. После 20 лет ведь, „тикают часики“, кто замуж возьмет? В свои 35 я понимаю, что это чушь. История не закончена. Мы „бодаемся“ с опекой, бывшим, судами. Это деньги, время, нервы».

Психолог Элла Берчански, работающая с пострадавшими, считает, что они — жертвы социальных явлений: «Важно подчеркнуть, что в любой общине есть тенденции, которые зависят от возраста, количества лет после репатриации, семейных традиций. Мужчины, выросшие в патриархальном социуме, поддерживают мнение, что девушке надо рано выйти замуж. По моим наблюдениям, общая характеристика пострадавших такая: женщина очень рано вышедшая замуж, под сильнейшим общественным давлением, под давлением семьи, недолго знающая своего мужа до брака. Зачастую просто нет времени распознать, что этот человек склонен к насилию».

Подобные мужчины очень красиво преподносят ухаживания, умеют соблазнять, вешать лапшу на уши, отмечает эксперт: «А когда девушка становится женой, к ней начинают относиться как к своей собственности, требуют обслуживания во всех отношениях. Если женщина пытается отстоять свое мнение, агрессия возрастает. Может начаться словесное насилие, эмоциональное подавление, потом доходит до физического. Часто поводом объявляется ревность. Если мужу кажется, что его „собственность“ на кого-то посмотрела, следуют санкции. Часто мужчина перенимает такую манеру от отца, насилие передается из поколения в поколение».

Среди клиенток Берчански только одна кавказская женщина получила поддержку от своих родных в ситуации домашнего насилия. И то, только от сестер. Старшее поколение полагало, что надо смириться.

Большинство пострадавших терпит насилие под давлением семьи, чтобы не «выносить сор из избы». Или в надежде, что «он изменится».

Фаина Саги — клинический социальный работник и психотерапевт. По ее словам, если домашнее насилие было в семье до репатриации, то после будет еще хуже: «Женщины лучше интегрируются и быстрее повышают социальный статус. Начинают работать, учатся, водят детей в школу и садик, находят новых знакомых. Мужчинам тяжелее принять новые обстоятельства. Чем женщина становится сильнее, тем больше рискует навлечь агрессию мужа».

В патриархальном обществе статус мужчины выше, говорит Саги: «Дискриминация женщин заложена изначально. Я знаю случаи, когда муж говорил: „Тебя папа бил и я буду бить, почему нет? Так положено“. Это образ жизни. „Бьет, значит любит“. Бывает экономическое насилие. Женщина работает и все деньги отдает мужу. Не может купить себе даже воды. Ей не положено. Даже если она зарабатывает больше него, ее лишают права покупать, унижают».

Выход из ситуации пока — профилактика. Социальные органы в лице «Центра мира в семье» работают с религиозными авторитетами в национальных общинах. С шейхами в арабских селах, с эфиопскими старейшинами, с неформальными главами бухарских и кавказских общин. Это помогает избежать худшего для женщин сценария. В названии этой структуры нет слова «насилие». Так народ охотнее идет на контакт.

Иногда о домашнем насилии узнают через детей. Например, старшеклассницу из семьи репатриантов с Кавказа папа не отпускал в ежегодную школьную поездку. Учитель вызвал маму, оказалось, та расплакалась прямо в школе, сообщила о муже-агрессоре, семьей занялись соцработники.

Текст: Лидия Михальченко

Источник

Закон о раскрытии информации о насилии — Закон Клэр — представлен в Саскачеване

Саскачеван — первая канадская провинция, которая вводит закон, дающий полиции право информировать граждан о насильственном или оскорбительном поведении их партнеров в прошлом.

Читать дальше

“Ты никто и ребенка тебе не оставят”. Россиянки о том, как сбежать от насилия и не попасть в тюрьму

Насилию.нет начинает серию публикаций о россиянках, которые столкнулись с домашним насилием за границей. Первая — история Анны. 

Иллюстрация: Андрей Покровский

Анна Михайлова, 29 лет
имя героини изменено по ее просьбе

С будущим супругом Джоном (имя изменено про просьбе героини — прим.) мы познакомились в Эстонии в 2012 году. Первое время встречались на расстоянии, потом он начал давить, чтобы я поскорее переехала к нему в Венгрию — тогда он жил там, но после переехал в Лондон. Джон убеждал, что переезд поможет нам создать нормальную семью без дурного влияния моих подруг. После такого прессинга я захотела расстаться, но он не отступил, приехал ко мне в Латвию, когда у меня гостили родители, дарил моей маме цветы, старался ей понравиться. Я решила дать нашим отношениям шанс.

В Латвии мы прожили чуть больше недели, потому что в один из дней я забыла выйти из своего аккаунта в фейсбуке. Он воспользовался этим, скопировал все мои переписки на латышском и русском, и пошел к переводчику, чтобы узнать о чем я пишу своим друзьям.

Содержание переписок Джону не понравилось, он сказал, что я ставлю под угрозу создание семьи, что латвийские подруги на меня плохо влияют и убеждал уехать с ним в Лондон. В тот момент, мне почему-то казалось, что я ничего не потеряю с переездом. Перед отъездом он заставил меня сделать то, за что мне стыдно до сих пор: заблокировать всех подруг в соцсетях. Джон сказал, что снова разрешит мне общаться с подругами, когда поймет, что мне можно доверять. Я понимала, мои подруги ничего плохого не сделали и мне было тяжело принять такое решение, но подумала, что смогу доказать Джону, что мне можно доверять.

Первый месяц совместной жизни в Лондоне прошел под эгидой: «Признавайся, с кем ты мне изменяла». Иногда эти бессмысленные допросы длились по 20 часов. Поводом становились все те же переписки в соцсетях. Это было тяжело, но почему-то тогда я думала:"Вот-вот,еще минута и я ему докажу, что ни в чем не виновата. Ведь я же ничего плохого не делала. Но, к сожалению, допросы не заканчивались. На фоне этого безумия выяснилось, что я беременна.

Джон не хотел ребенка. Он притащил меня в клинику и заявил врачам: «Мы оба родители, права у нас одинаковые, сделайте ей аборт». Его выгнали оттуда. Он начал водить меня по психологам и каждый раз не понимал, почему те вставали на мою сторону.

Я сказала, что в любом случае не сделаю аборт, даже если нам придется из-за этого расстаться и Джон согласился растить ребенка вместе. Мне казалось, что это переломный момент: новый уровень ответсвенности и отношений, который все изменит.

В попытке наладить отношения мы полетели на отдых, на один из островов недалеко от Хорватии, сняли там домик. В марте на острове мертвый сезон, мы были практически одни. Хорошая атмосфера для отдыха, но и там меня ждал допрос с пристрастиями: «Кто эти мужчины в твоих социальных сетях? Когда ты с ними встречалась? При каких обстоятельствах вы встречались?». Джон устроил истерику и захотел уйти из домика.

Я стояла спиной к двери, когда он попытался меня отодвинуть, но не рассчитал силы. Я отлетела через всю комнату, стукнулась об угол стены и пробила голову. Увидев это, он просто сбежал, отказавшись вызвать скорую. Я осталась на острове одна с пробитой головой.

Все было в крови: стена, кровать, полотенца. Он пришел через несколько часов и предложил мне выпить парацетамол. К счастью,рана была не серьезная и зажила сама.

Как только мы вернулись в Лондон, я собрала вещи и улетела в Латвию, но мы продолжили общаться. Он опять начал давить: «Зачем ты так делаешь, ты лишаешь ребенка отца, у нас могла получиться замечательная семья. Я же тебя не бил, я тебя случайно толкнул, мне пришлось».

Через какое-то время он уговорил меня вернуться в Лондон, но к ревности добавились новые поводы для конфликтов. Теперь мы ссорились из-за денег. Я пыталась объяснить, что не смогу работать, как только рожу, что мне нужно будет следить за ребенком. Он ответил: «Кто тебе такое сказал? Надо было раньше думать или деньги копить. Нужны деньги — иди работай, я тебе ничем не смогу помочь».

Я вернулась в Латвию, встала на учет в роддоме, начала ходить на работу, думала остаться там насовсем. Он тут же приехал. Говорил, что признал ошибки, что ребенку нужен отец. В тот момент рядом со мной не было ни семьи, ни друзей, потому что он их всех из моей жизни выгнал. Я решила дать ему еще один последний шанс.

Он мне сделал предложение, я согласилась. В октябре 2015 года у нас родилась дочь. Все те же проблемы вернулись на второй день после родов. К тому же добавились новые: ему не нравилось, что я сижу в интернете без его ведома, звоню кому-то и переписываюсь с друзьями.

Я решила подстраховаться и оформить ребенку гражданство Латвии. Он узнал об этом и пришел в ярость, установил правила поведения для меня: не пользоваться интернетом и звонить родителям только один раз в день и в его присутствии.

Я хотела уехать, но он начал шантажировать. Говорил: «Если ты уедешь, я скажу, что ты похитила нашего ребенка, тебя посадят на 7 лет, не меньше. А здесь ты никто, ты нищая, и ребенка при разводе тебе не оставят».

После он позвонил в полицию и сказал, что я сумасшедшая и бью его. Такие звонки совсем скоро стали постоянными — по два три раза в неделю. Правда полицеские быстро понимали кто есть кто и арестовывали его, а не меня.

Один раз полицию вызвала я, когда он якобы случайно ударил дочь головой о бортик пеленального стола, а после убежал с ней в другую комнату и заперся там.

Полиция попросила проверить отсутствие травм у ребенка. Мы ждали в больнице врача часов пять. В какой-то момент муж выхватил ребенка и убежал непонятно куда. Я от бессилия села и разревелась. Ко мне подошла медсестра и начала выяснять, что случилось. В Англии медицинские сотрудники обязаны задать ряд вопросов, если ребенка привозят с подозрением на травму, я на все ответила. Травм у дочери не нашли, но меня с ней оставили в больнице, а Джона отправили домой.

Иллюстрация: Андрей Покровский

В больницу ко мне пришли социальные работники и объяснили, что происходящее в нашей семье — это домашнее насилие. Я же всегда думала, что домашнее насилие — это когда тебя все время избивают (в Великобритании под домашним насилием понимают не только рукоприкладство, но и психологическое насилие— прим.), оказалось, что постоянные контроль, допросы, ограничение в действиях — это тоже насилие. Мне рассказали, что нужно делать, чтобы получить охранный ордер и уехать из страны с ребенком, но путь был долгий и дорогой. В центр, где могли укрыться женщины, пережившие насилие я обратиться не могла, потому что никогда не работала внутри страны и не платила налоги. В общем — все понимали мою проблему, но помочь мне оперативно никто не мог.

Джон вывез меня с ребенком в Девон (город в 500 км от Лондона). Мы жили в частном доме, вокруг на километры не было ни души. Отношения были напряженные — он знал, что я общалась с социальными работниками.

Время от времени он говорил мне: «Я не успокоюсь, пока ты не будешь за решеткой. Знаешь, не все могут это выдержать, не все с таким справятся. Но ты помни, что бы с тобой в жизни нислучилось, я позабочусь о твоем ребенке».

Начались прямые намеки на мое самоубийство или убийство. Как и прежде, я все время находилась под его контролем: мой телефон, мои перемещения. Уезжая по делам,он забирал даже ключи, мою сумку и детскую коляску, чтобы я не могла выйти из дома.

В это время умер брат Джона, который жил в США. Ему пришлось срочно улететь. Это был мой единственный шанс сбежать. Я решила укрыться в Лондоне в квартире одной латвийской правозащитницы(нехочу называть ее имя). С мужем я держала связь и врала, что все хорошо. Когда он вернулся и понял, что я сбежала, мне начали звонить с разных номеров. Один раз я взяла трубку, звонили из полиции:"Ваш муж говорит, что вы пропали без вести вместе с дочкой". Я ответила, что не пропала, что живу в Лондоне и скрываюсь от домашнего насилия«. Потом начал звонить муж, угрожал, обещал найти меня и уничтожить, отобрать дочь. Говорил: «Я знаю где ты, я сейчас приеду, готовься отдать ребенка». Мне ничего не оставалось, как снова обратиться в полицию.

На встрече, выслушав мой рассказ, полицейский ушел изучать вопрос и вернулся с другим выражением лица. Он внезапно потребовал документы. Оказалось, что мой муж позвонил в полицию и сказал, что я пытаюсь похитить гражданку Великобритании — нашу дочь.

Я сразу поняла, здесь что-то не так и не стала отдавать офицеру все документы: только латвийский паспорт, свидетельство о рождении ребенка и внутренний российский паспорт.

В моей квартире провели обыск, к счастью я догадалась спрятать ID-карту Латвии (заменяет паспорт внутри страны), проездной документ на ребенка и российский заграничный паспорт под мусорным баком.

С оставшимися документами я приехала в посольство России, сидела в слезах, говорила, что не уйду, пока мне не помогут. Консул очень спокойно отреагировал: «О, очередной английский психопат, мы такое видим часто». Сотрудники посольства помогли мне прилететь в Москву, моя дочь стала гражданкой РФ.

В это время в Лондоне во всю шли суды, супруг хотел получить пятьдесят процентов опеки. В России тоже: Джон подал иски с требованием передать ему дочь в соответствии с Гаагской конвенцией о похищении детей. 6 ноября 2018 года российский суд вынес окончательное решение — ребенок остается со мной. Британский суд вынесет последнее решение 31 декабря 2018 года, надеюсь, что тоже в мою пользу, ведь первый суд там разрешил мне оставить ребенка в России.

Текст: Анна Ромащенко

Портал о домашнем насилии